Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы




НазваниеАлександр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы
страница7/20
Дата конвертации25.02.2013
Размер175.5 Kb.
ТипТексты
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
Как сейчас помню, Ленинград переживал тревожные дни. Юденич подступал к городу. Утром ко мне ворвался встревоженный и взволнованный мой друг, известный литератор Юрий Абзацев, и сразу ошеломил меня, сообщив, что во всем городе он не достал ни одной бутылки водки. В этот исторический день мы были трезвы. Что делать? Величие гражданской войны не обходится без жертв.
Тогда же я под свежим впечатлением написал поэму "Алкогольный молебен", которую в 1922 году издал в Таганроге в типографии Совнархоза.
Дальнейшие события разворачивались с еще более головокружительной быстротой: мы к вечеру нашли водку.
Сережа Говорков, этот светлый юноша, погибший впоследствии во время гражданской войны (в "Стойле Пегаса" в Москве ему проломили бутылкой голову), достал бутылку водки, и под буханье пушек, татаканье пулеметов и частые ружейные выстрелы мы распили ее во славу русской литературы.
Светлые, незабываемые минуты!
Я окунулся в события с головой. В качестве инспектора конотопского унаробраза, куда я переехал из голодного Петрограда, я повел бешеную работу, по 24 часа в сутки бегая по всем учреждениям за получением пайков.
Кому из участников гражданской войны незнакомы муки творчества тех незабываемых дней? Но из всех мук творчества самая незабываемая - овсяная. Действительно, эта мука, в отличие от крупчатки, не один месяц портила мой желудок.
Но что делать? Величие эпохи обязывает. Тогда же я написал свою вторую революционную поэму - "Мимозы в кукурузе", изданную конотопским упродкомом в количестве 85 экземпляров: 80 именных и 5 нумерованных, в продажу не поступивших.
Эпоха обязывает!
Я снова окунулся в водоворот событий. Как сейчас помню тяжелые незабываемые дни голода. Для того чтобы пообедать, мне, работавшему уже в качестве редактора захолустинской газеты "Красная вселенная", приходилось затрачивать массу энергии для получения спирта на технические надобности, как например промывка шрифтов и - горла.
Здесь я не могу не вспомнить моего талантливого друга, литератора Костю Трепачева, служившего помощником директора рауспирта. Это был необыкновенный человек, сделавший много для русской литературы. Он снабжал спиртом многих литераторов, живших тогда в Захолустинске.
К сожалению. Костя в 1923 году был арестован за лишний ноль, проставленный им на накладной при получении спирта. Что делать? Эпоха обязывает!
Между тем события молниеносно разворачивались: я женился на Ксении Петровне Фельди-персовой, очень умной и образованной женщине (окончила высшие кулинарные курсы в Самаре) и переехал в Москву. Как сейчас помню эти незабываемые вечера в гуще молодой русской литературы. В кафе поэтов подавали великолепные пирожки с мясом и с капустой. Я тогда же написал свою знаменитую поэму "Баррикады в желудке" и драматическую трилогию "Заговор поваров", к сожалению, до сих пор не изданные.
Кипучая жизнь Москвы захватила меня без остатка. С гордостью могу сказать, что в грандиозном здании, воздвигаемом советской эпохой, есть немало моих кирпичей.
В журнале "Красная шпилька" была напечатана моя поэма "Бунт швейных машин", в журнале "Красный трамвайщик" - роман "В огненном кольце А", в еженедельнике "Красный акушер" - гинекологическая поэма "Во чреве отца" (последняя переделана мною в пьесу и одновременно в сценарий).
Не могу не отметить, что я всегда шел в ногу с Октябрем. Например: я участвовал в ВОССТАНИИ литераторов, требовавших повышения гонораров. Я ШТУРМОВАЛ конторы редакций, от которых требовал немедленной уплаты денег за непринятые рукописи. Я с БОЕМ БРАЛ авансы за идеи своих гениальных и потому ненаписанных поэм.
В прошлом году я побывал за границей. Как сейчас помню мою встречу с Максимом Горьким. Великий писатель земли советской был болен и через своего секретаря любезно сообщил, что принять меня не может.
Эту незабываемую встречу я запечатлел в своей книге "Я и Горький".
Оглядываясь на пройденный путь, я с гордостью могу воскликнуть:
- Счастлив тот, кто жил в эту величайшую эпоху, не прячась от дыхания Октября, не горя пламенным факелом, озаряющим путь грядущим поколениям!
Незабываемая эпоха! Светлые, неповторимые дни, которые дали мне массу материала для поэм, романов и особенно для сценариев!
Об этих первых днях я могу сказать еще одну историческую фразу:
Поэтом можешь ты не быть, Но сценаристом быть обязан!




Г. Никифоров
ЖЕНЩИНА И СОЦИАЛИЗМ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Не знаю почему, но я родилась вполне сознательной женщиной. Уже в детстве я прочла "Капитал" Карла Маркса и почувствовала всю фальшь окружающей меня обстановки.
Моя мать умерла, а отец служил инженером в НКПС. Он был очень красивый жгучий брюнет, ежеминутно дергал себя за нос, ездил в казенном автомобиле и вскоре женился на другой женщине.
Ее звали Соньчик. Она была очень красивая шатенка и совращала меня в голом виде в буржуазную жизнь.
Но ее слова не находили в моей душе отклика. Я прекрасно знала, что путь женщины лежит в другую сторону. Я изучала Лассаля и Чехова, и мне было ясно, что мой отец - бездушный специалист.
И я начала работать в стенгазете, а потом подала заявление в комсомол, и райком меня утвердил.
Потом я узнала на практике, что приехал новый комиссар дороги Никита - старый коммунист, со старым партийным стажем - и обратил на меня внимание.
Я хотела броситься под поезд, потому что мой отец - гражданин Покровский - целовал комсомолку и вообще бабник, но поезд прошел другой стороной и меня подобрал Саша Брякин - бригадир и беспартийный слесарь, который и расскажет подробности о моем женском пути.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Правильно! Зовут меня Александром Мокеи-чем Брякиным, и я есть бригадир и беспартийный слесарь и хотя человек простой, рабочий, но мысли у меня идут по правильной дороге, особенно в рассуждении женской линии.
Когда приехала к нам файка Покровская со своим папашей, то, обсмотрев своими рабочими глазами со всех сторон, сказал я себе: хотя фигура у нее интеллигентная и красоты она неописуемой, но дух от нее идет наш, пролетарский.
А тут подвертывается товарищ мой - Никита Шаронов, с которым мы Перекоп брали, и вижу я, что у него вроде как замутнение насчет инжене-ровой дочки.
Хотел было я не допустить, но увидел собственноручно, как Файка папашу своего - инженера - кокнула по башке железным прутиком, - отмежевалась, значит, и сразу мне в голову ударило, что с такой девкой Никита не пропадет.
Идеология у нее выдержанная и вообще не подгадит.
И заявил я Никите, что хотя пролетариату жениться не дозволяется, особенно когда мост не достроен, но в данный текущий момент дело ясное и с моей стороны препятствий не имеется.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Итак - мой женский путь подходит к концу. Я люблю Никиту.
За окном тихая, теплая погода. Сердце мое то сжимается, то расширяется. Да, я должна быть женщиной, но должна идти рука об руку и нога в ногу только с партийцем.
Я смотрю в окно и вижу его. Он идет по улице такой задумчивый, с таким старым партийным стажем - с тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.
И я выскакиваю за ним. Я догоняю и перегоняю его, и он берет меня под руку.
Природа тиха и тепла. Поют птички. Сердце мое то расширяется, то сжимается.
- Никита! - кричу я, схватив его за руку.- Я здесь, Никита!!
Он молчит, но я знаю, что мы идем с ним рядом и будем идти прямо к социализму.
Лев Никулин ВРЕМЕНА И НРАВЫ
Приступая к жизнеописанию моего героя, я мог бы рассказать о Панасюке, знаменитом Тарасе Панасюке, потомке запорожских казаков, о ко-торых чернобровые Оксаны и Одарки пели на вечерницах :
Нехай мене не ховают
Ни попы, ни дьяки,
Нехай мене заховают
Запорожски козаки.
Однажды ночью Панасюк исчез. Утром взошло щедрое украинское солнце. Англия установила протекторат над алжирским беем, в Полтаве аптекарский ученик Изя Цукерштейн сдал экзамен на аттестат зрелости, в Чикаго биржевой крах превратил в нищих вчерашних миллионеров, современники плодились и размножались. Илья Эрен-бург писал стихи, но Панасюка не было.
Пепел забвения грозил похоронить память о нем, но, как говорится у Гоголя, - "отыскался след Тарасов".
Однажды мой герой и его спутница сидели на приморском бульваре. "Ветер Индии обдувал их разгоряченные лица. Нужно ли говорить, что ее голова лежала на плече моего героя? Они были молоды и говорили об Эрфуртской программе и революции, о Бальзаке и заработной плате портовых грузчиков. Они были молоды и верили в торжество разума и справедливости. Светало. Мой герой поцеловал свою сверстницу в губы, и они расстались.
С той поры прошло двадцать три года. Во Франции менялись министерства, Испания стала республикой, умер Пуришкевич, сын Изи Цукер-штейна окончил консерваторию. Илья Эренбург перешел на прозу. Как сказал Саади:
Одних уж нет, а те далече...
О моя молодость! Где вы, шакалы Афганистана, скорпионы Герата и фаланги Кабула? Где мои сверстники и спутники? Где ты, Вася Капараки, силач II весельчак, бесстрашный разведчик и неутомимый покоритель вдовьих сердец?
Однажды летом мой герой шел по Петровке. Был один из тех жарких дней, когда парижане пьют оршад и яблочный сидр, американы - коктейли и внуки московских меценатов и присяжных поверенных - дедушкин квас.
Взгляд моего героя упал на вывеску. На полотняном щите замысловатой вязью было написано: "ОСЬ ТАРАС з КИ1ВА". Сам Панасюк стоял за прилавком, и его шевченковские усы грустно свисали над маковыми бубликами и медовыми пряниками. Он не узнал меня. Я прошел мимо. Это была наша последняя встреча.
Прости, мы не встретимся боле.
Друг другу руки не пожмем...
На эстраде бесстыдно пляшут голые таитянки. Париж. Осень. Мы сидим в ночном кафе на бульваре Марешаль. За соседним столиком Тарас Панасюк в компании ротмистра фон Штриппке и корнета Ангурского пьет коньяк. Мой приятель кушает раковый суп, вздыхает и берет за подбородок свою спутницу. Я беру шляпу и ухожу.
Но не грусти, читатель. Мы еще встретимся. Однажды я расскажу тебе о Шахсей-эд-Мульк-хане, великом современнике Вахсей-ибн-уль-Заде, чья пышная биография, по свидетельству персидского поэта XI века Омер Хайяма, Подобна грому в садах Гюлистана, Когда над ними поет соловей. Москва- Мадрид- Кабул- Анкара- Париж
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20

Похожие:

Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconЮрий Григорьевич Орлов
От первого прокурора России до последнего прокурора Союза Александр Григорьевич Звягинцев
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconText ( visual ) : unmediated История неврологии от истоков до XX века / Г. В. Архангельский. Москва : Медицина, 1965. [431] p ILL.; 22 cm. (BA59804614)
Г. В. Архангельский. Москва : Медицина, 1965. [431] p ill.; 22 cm. (BA59804614)
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconЛев Григорьевич Бараг
Народные русские сказки А. Н. Афанасьева в трех томах. Том 1 Александр Николаевич Афанасьев
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы icon1. Лукашенко Александр Григорьевич, президент
Петкевич Наталья Владимировна, бывший первый заместитель главы Администрации президента
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconАлександр Архангельский Цена отсечения
Пушкин. Сцена из Фауста«Мы предварительно оцениваем рыночную стоимость объекта и возможные риски, связанные с его приобретением....
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconТомас Мор. Эпиграммы

Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconВ. И. Майков Надписи, эпиграммы, загадки

Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconВ. И. Майков Надписи, эпиграммы, загадки

Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconЯблоко Владимир Григорьевич Сутеев Владимир Григорьевич Сутеев
Стояла поздняя осень. С деревьев давно облетели листья, и только на верхушке дикой яблони ещё висело одно-единственное яблоко
Александр Григорьевич Архангельский. Пародии. Эпиграммы iconБлижний Восток колыбель Православия Александр Григорьевич Трубников
...
Разместите кнопку на своём сайте:
txt.rushkolnik.ru



База данных защищена авторским правом ©txt.rushkolnik.ru 2012
обратиться к администрации
txt.rushkolnik.ru
Главная страница